+7 978 882 82 89

+7 912 648 62 23

СУДАК ГЛАЗАМИ ДЕТЕЙ (ПО МАТЕРИАЛАМ МЕМУАРОВ А.А. УГРИМОВА, ДНЕВНИКА М.А. СПЕНДИАРОВОЙ И ДР.)

Назад

СУДАК  ГЛАЗАМИ ДЕТЕЙ (ПО МАТЕРИАЛАМ МЕМУАРОВ А.А. УГРИМОВА, ДНЕВНИКА М.А. СПЕНДИАРОВОЙ И ДР.)
The article summarizes the new material on the subject in question about life guests of summer cottages on Sudak sea side resort; established residence in Sudak literary critic and philosopher M.Gershenzon and a well-known agronomist, public figure A. Ugrimov.  Рresents some conclusions about compensatory mechanisms of the child's psyche in conditions of destabilization of the social environment and the influence of the landscape on the formation of the personality.

           Поэт Сергей Городецкий писал из Судака 25 июля 1915 г. Арсению Смирнову (Альвингу): «Здесь беспокойное море, изнемогающие розы, декадентские горы». В первые десятилетия ХХ века, с появлением железной дороги до Феодосии, Юго-Восточный Крым начинает приобретать черты курортной местности. По сохранившимся открыткам и фотографиям, описаниям в путеводителях и воспоминаниям очевидцев можно проследить, как дачниками осваивалась приморская часть Судакской долины. Домами у моря здесь владели Айвазовский, Спендиаров, Герцык – Жуковские, Байдак, Капнист, Стевен.

               Гостями курорта были Вячеслав Иванов, Велимир Хлебников, Александр Бенуа, сестры Цветаевы, София Парнок, Сергей Городецкий, Александр Глазунов, Николай Черепнин, Ольга Гзовская, Роберт Фальк, Илья Машков, Василий Поленов, Иван Ильин, Николай Бердяев, Михаил Гершензон, Петр Кончаловский и многие другие.

             В 20-м издании «Иллюстрированного практического путеводителя по Крыму» Григория Москвича, вышедшего в 1910 г., указывается, что Судакская долина, «протяжением свыше 1400 десятин, переполнена дачами-особняками, где в редких дачах сдаются комнаты». Автор перечисляет дачи Байдак, Серебрянникова, Руднего, Ашерова, Бертрена, Морозовой, Килиус. Но приезжие, по словам Г.Москвича, селятся в основном на ближайших к морю дачах Римского-Корсакова, Паскевича, Капона, Фохта, Капниста, Глинки и др. (Рис. 2.) «Судак-курорт, –  говорится в популярном путеводителе Москвича, – это центр культурной жизни. Под этим названием разумеют все прибрежные дачи, раскинутые по берегу моря от пристани Русского общества пароходства и торговли до горы Алчак и дачи г-жи Жевержеевой».

            «Все прибрежные дачи курорта Судак бывают заняты задолго до сезона, – пишет В.Д.Гейман в «Спутнике приезжего. Справочнике-путеводителе по Феодосии и окрестностям», изданном в 1911 г. – На берегу имеется гостиница "Гюль-Тепе" О.О.Алтунджи, помещающаяся на чудном месте в роскошном барском особняке с чудным видом с террасы. В гостинице 30 номеров, устроены ванны и пр. Лежащая на самом берегу гостиница В.Х.Лоренцова расположена на возвышенном месте в центре береговых дач. Комнаты и квартиры сдаются у Капон А.С., Паскевич, Байдака (Рис. 3), Серебрянникова, Свищева, Руднева, Килиус, Морозовой, Гекельман, Глинки, Капнист, Янцена, Ланского и пр. При многих дачах - собственные кабины для раздевания. Из лучших дач: крайняя на горе – А.С.Капон, далее – в готическом стиле композитора И. Рачинского (ныне москвича Скопника), гостиницы Лоренцова, "Бристоль", на горе дача г. Чабовской и отель "Гюль – Тепе" (гора роз), на берегу беленькие дачи г.г. Алтунджи, Хаджи и композитора А. А. Спендиарова и крайняя первая дача харьковского миллионера г. Жевержеева. За мысом Алчак - Капсельская бухта, на берегу коей виноградное хозяйство "Капсель" начальника Китайско-Восточной железной дороги генерала Хорвата и профессора военно-юридической академии генерала Колюбакина» [Гейман,с.54]. Путеводитель Боссалини 1914 г. тему дач не обходит стороной: «Тут масса дач и гостиниц. Прилив курортной публики огромен, и кто раз заглянул в этот живописный район, тот поневоле возвратится ещё, чтобы полюбоваться всеми прелестями его. За мысом Алчак (5 верст) расположено имение Хорват – Бенуа («Капсель»)» [Боссалини, с.82].

            После Февральской революции в Крыму волею судеб собралось множество людей талантливых и в разных смыслах примечательных. На полуострове жили политики и предприниматели, деятели искусства, профессора и журналисты. Подальше от напряжённой столичной обстановки, из Москвы и Петербурга, от тяжёлых и после тяжёлых болезней  увозят в этот виноградный рай детей представители интеллигенции. Нарастание саспенса в обществе после февральских событий не останавливается, и, обобщая воспоминания мемуарной литературы и дневников, можно говорить о том, что проявлялось это напряжение у детей  на психосоматическом уровне. Дети из обеспеченных семей, с нормальным питанием и санитарными условиями подолгу болеют.    А.А. Угримов вспоминает: «Весной 17-го года умерла от гнойного аппендицита моя старшая двоюродная сестра Надя Угримова, отличавшаяся дивной красотой и необычайным очарованием. Говорили, что перед смертью она бредила райскими видениями. На похоронах все девушки были в белых платьях. Эта смерть и похороны как-то спаялись в моих воспоминаниях с весной революции 17-го года. [Угримов, с. 446]

                  В марте 1917 года Марина Спендиарова записала в дневнике: «Папа взволнованно приходил в мою комнату, и как-то странно глядя на меня, целовал. Папа послал телеграмму маме в Симферополь, чтобы она приехала с хирургом (у меня было воспаление брюшины ). Часов в восемь приехала мама, и я слышала, как она говорила с Надеждой Васильевной Холодовской моей, учительницей Спендиарова о политике. То, что она рассказывала, было мне очень интересно! Мама рассказывала об отречении Николая Второго от престола! По правде сказать, эти дни прошли, как во сне. Помню, что папа часто входил ко мне и, положив мне руку на лоб, молился. Помню разговоры о политике, газеты. Последующие дни я смутно помню. Знаю только, что папа, Надежда Васильевна и Марья Любимовна Дельбари целые дни на митингах и народных собраниях [Спендиарова, с. 344-345].

        Дети  литературоведа, философа Михаила Осиповича Гершензона, Серёжа и Наташа весной переболели коклюшем с тяжёлыми осложнениями. Кашель не прекращался , и по рекомендации семейного врача, они с матерью выезжают в Крым. Наталья Гершензон – Чегодаева в своих мемуарах много пишет о поездке для лечения в Судак.

 «Мама решилась повезти нас в Судак на все лето, и мы уже в апреле выехали из Москвы. Это первое путешествие по революционной России запомнилось мне на всю жизнь.

       Мы ехали в мягком двухместном купе 1-го класса. Уже с самого начала все вагоны были переполнены, главным образом солдатами, возвращавшимися с фронта. Не только все коридоры были забиты людьми и вещами, но и на крышах вагонов ехали люди. Так что над головами все время слышались шаги и движение. Мы ехали без папы, втроем с мамой. Папа, как обычно, оставался в Москве по своим делам и должен был приехать позднее. Лили тоже собиралась выехать из Москвы через несколько дней. Как только поезд отошел от московского вокзала, мама заперла наше купе и так мы ехали запертые до самой Феодосии. При нашем купе имелся умывальник, который давал нам возможность находиться в купе безвыходно. Только мама раза два выходила из поезда за кипятком. В это время поезд начал маневрировать, и его перевели на другие пути. Мы были в ужасе; нам казалось, что мама потеряется, не найдет поезда, что поезд уйдет без нее. Особенно нервничал Сережа. Мама очень жалела замученных солдат и офицеров, которые ехали в коридоре нашего вагона и которым, из-за тесноты, негде было даже присесть. Она пустила одного молодого офицера к нам в купе, и они с ним по очереди спали на нижнем диване, в то время как мы с Сережей лежали на верхнем. Помню, что я ужасно кашляла дорогой, беспрестанно просыпаясь ночью.

           Как мы вылезли из поезда в Феодосии, как нанимали коляску, чтобы ехать в Судак, я не помню. Но поездку эту по горной, беспрестанно вертящейся крымской дороге я запомнила хорошо. Ехать пришлось несколько часов в удобной коляске, на паре лошадей. Нас очень занимал новый для нас гористый пейзаж и частые повороты дороги, при которых каждый раз неожиданно открывался новый вид. Однако путешествие наше сильно омрачилось одним неприятным обстоятельством. Вскоре после того, как мы сели в коляску. Сережа начал жаловаться на плохое самочувствие. Мама пощупала его лоб и обнаружила, что у него сильный жар. На место он приехал уже совсем больным, так что мама с трудом вытащила его из коляски.

         Жуковские приготовили для нас две комнаты во втором этаже хорошего каменного дома, принадлежавшего интеллигентной даме, их приятельнице – Вере Степановне Гриневич.

          Мы приехали в Судак совсем вечером, когда уже стемнело, так что мама успела только, слегка разобрав вещи, уложить нас в постели. Она мне рассказывала потом, какую мучительную ночь она тогда провела. Сережа горел как в огне, стонал и метался. Она не отходила от него и не раздевалась до утра. И только умиротворяюще действовала на неё волшебно-прекрасная южная ночь. Наша комната имела балкон, выходивший прямо на море. Между кипарисами над морем сияла полная луна. Мама несколько раз в течение ночи выходила на балкон и, несмотря на свое крайнее утомление и беспокойство, упивалась окружающей ее красотой.

       На следующий день хозяйка нашего дома указала маме хорошего врача-женщину по фамилии Дельбари. Дельбари осмотрела Сережу и нашла у него глубокий бронхит, развившийся как осложнение коклюша. Первую неделю нашей жизни в Судаке, пока не приехал папа, а у Сережи держалась высокая температура, я была в значительной степени предоставлена самой себе. К морю одну меня мама не пускала, и я большую часть времени проводила вне дома, на небольшом пустыре, в те весенние дни сплошь покрытом цветущими красными маками. С этого пустыря хорошо было видно море и горы (которые я видела впервые), и я подолгу сидела так, прямо на земле, среди маков.

                 Гершензоны приехали в Судак в апреле, и болезнь Серёжи оставила их в стороне от бурного празднования Первого мая свободной России, которое описала в своём дневнике М.Спендиарова: «Первое мая свободной России! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Восьмичасовой рабочий день! Земля и воля! Папа рано утром уехал в Судак, а потом послал Киньку сообщить нам, что торжество начинается в 8 ½ часов. Приехав в Судак, мы завернули на базарную площадь. Там собралось много народу – преимущественно солдаты и парни. Мальчишка в ситцевой розовой рубахе раздавал всем пионы. Посреди кружка солдат маленький толстенький студент – бритый, в пенсне и с длинными волосами читал что-то революционное от комитета, написанное на длинном листе. Папа и мы слушали. Чахоточный учитель Петр Андреевич выдавал всем такие листы.Постояли немного на базаре, а затем толпа с певчими и папой впереди двинулись вниз по шоссе с песнями [Спендиарова,  с. 345 – 346].

Позднее Наташа находит друзей среди местных малышей и приезжих ровесников. «Чуть ли не в первый же день нашей жизни в Судаке меня напугали соседские ребятишки – сыновья жившей рядом в домике простой женщины, уборщицы или прачки. Это были совсем маленькие дети, пяти и трех лет. Но каким-то образом они сумели меня сильно испугать. Звали их почему-то Лапка и Пуйка, хотя настоящие их имена были Сережа и Шура. Старший – Лапка, худенький, болезненный мальчуган, выскакивал из своего дома и с криком бросался на меня, загораживая мне дорогу. От него не отставал хорошенький черноглазый карапуз Пуйка. Я, большая девятилетняя девочка, не умела справиться с малышами и защитить себя и в страхе убегала от них.

Позже я подружилась с этими ребятами и играла с ними. Они оказались хорошими веселыми мальчишками.  Когда все вошло в свою колею, и мы начали нормально жить, у нас нашлись товарищи для игр. Скоро составилась целая компания мальчишек, и при ней одна девочка в моем лице. В эту компанию, кроме нас двоих, входили: сын агронома А. И. Угримова Шушу Угримов, которого мы знали еще в Москве, сын В. С. Гриневич Толя и мальчик, с которым мы познакомились в Судаке на пляже, Ваня Биск. Больше всего времени мы проводили у моря».

О том же времени в мемуарах А.А. Угримова:

             «Крым запомнился мне чудесным солнечным краем с теплым морем и изобилием фруктов и винограда. Не чувствовались ни война, ни революция, так мне представляется по образу нашей жизни мирной и вполне благополучной. На море никаких военных кораблей не было видно, ни наших, ни немецко-турецких. Проплывали только дельфины.

            Жили там в то время Гершензоны, и я сдружился с Сережей и смешной кудрявой Наташей, его младшей сестрой. В нашу компанию еще входил один очень симпатичный русский мальчик (фамилии его не помню), но сильно левых, радикальных воззрений (от своих родителей, конечно), настолько даже резких, что он неохотно ходил к нам в гости. В нем чувствовалась ненависть революционера, что меня и тогда удивляло. Это, пожалуй, единственное, чем революционное время сказалось на нашей детской жизни и психологии (мне было одиннадцать лет).

          В то время Судак был цветущим садом, особенно по сравнению с тем, чем он стал теперь. Долина со стороны Алчака (теперь это пустырь, где ничего не произрастает, как ни стараются) была вся густо зеленая; журча по камням, текла по ней речка с прозрачной чистой водой. Это было поместье графа Капниста, чей обширный дом был скрыт среди пирамидальных тополей, чинар и пышно растущих деревьев и кустов. ( Рис.3)Как-то раз мы были приглашены к Капнистам днем к чаю. Мальчики Капнисты, очень хорошо воспитанные, но слишком, по моим тогдашним понятиям, чистенько приглаженные, были все же не «своими» (удивительно, как дети чувствуют различие кланов!). Когда мы возвращались домой, произошло весьма приятное для нас с сестрой событие: наша англичанка, желавшая продемонстрировать свою ловкость, бойко скача по камням, при переходе речки вдруг грохнулась в воду, к нашему великому удовольствию. В другой раз на маленьком пляже в Капсели, по ту сторону Алчака, я с ней подрался. Этот конфликт имел помимо всего и подсознательный, национальный, так сказать, характер. Дело в том, что в этой англичанке я чувствовал презрение к России и к русским; она была «коварным Альбионом». Началось с того, что перед прогулкой я предложил сестре взять с собой фрукты, но она отказалась. Я ее предупредил, что свои ей на прогулке не дам. Когда в Капсели (где теперь пустыня) я стал есть фрукты, сестра, конечно, попросила, и я ей не дал. Англичанка попыталась силой отнять у меня грушу, но я засунул ее в карман. Она толкнула меня, я упал на спину и брыкнул ее ногой в грудь. Англичанка была в ярости, а я тут же убежал домой по тропинке вокруг Алчака, со стороны моря. Приближаясь к дому, я заплакал, так как «совершил тяжкое преступление». Мама сперва очень испугалась, думая, что что-то случилось с сестрой. Когда вернулась мисс, то потребовала, чтобы меня в наказание уложили в кровать.

       В этот день на море произошла стрельба и на горизонте видны были корабли. Я, кажется, не выдержал и через окно залез на дерево и потом на крышу»

            Отзвуки не только морских сражений, но и политических событий сказывались на небогатой событиями, но внутренне напряжённой жизни в Судаке. Наталья Гершензон комментирует это так: «Вторая половина лета была для моих родителей особенно тревожной. Назревали огромные политические события, и мы постоянно присутствовали при взволнованных разговорах взрослых. Мы прекрасно знали все, что было доступно нашему пониманию, о Временном правительстве, о Керенском, Антанте. Папа нам все объяснял, серьезно и внимательно отвечая на наши вопросы. К осени начались разговоры о подорожании продуктов, о наступающих продовольственных трудностях. Папа уехал в Москву один, недели за две-три до нас, и успел написать нам в Судак после своего приезда в Москву, до нашего возвращения.

            В  эти волнующие, напряженные дни московская интеллигенция переживала жестокий кризис. Многие писатели и философы, прежде произносившие либеральные фразы, теперь испугались надвигавшихся событий и круто повернулись вправо. В том радостно-возбужденном состоянии ожидания чего-то великого, в котором находился папа, он казался почти одиноким. Некоторые из его знакомых отшатнулись от него, называя «большевиком». Резкий разрыв на этой почве произошел у него в те дни с одним из самых близких ему людей – Бердяевым, который отнесся к возможности пролетарской революции непримиримо отрицательно. В письмах к маме папа подробно описал свою бурную ссору с Бердяевым, навсегда отдалившую их друг от друга. В этих же письмах он писал о том, что в Москве исчезают из магазинов продовольственные и промышленные товары, что он «лихо запасает» все, что может. Помнится, он писал о нитках и о масле, а маму просил закупить в Крыму сколько можно сахара. Дней через десять после нашего возвращения в Москву произошла Октябрьская революция [Гершензон-Чегодаева, с. 110–120].

       Чуть позднее уехал в Москву и Шуша Угримов с матерью.

        «Понемногу приближалась осень. Море холодало и летели перелетные птицы гуси, утки; помню, раз к вечеру, курлыча, пролетели журавли. Наконец, поехали в Москву и мы. Обратный путь уже не был столь комфортабельным, поезд был переполнен, постепенно порядок исчезал. Англичанка дулась, так как все мы, вместе с кухаркой Грушей и горничной Дуняшей, теснились в одном купе. Ничего от этой поездки в памяти не сохранилось, а жаль революционная стихия уже разливалась.

            В Москве было холодно, на перекрестках, то тут, то там, горели костры, у которых грелись вооруженные люди. Мы вернулись к самому Октябрьскому перевороту. Странно, что запомнилось мало. Общая растерянность и сумятица. Мужчины нашего дома были озабочены более всего дежурством у ворот, чтобы не ворвались грабители. Никакого стремления участвовать в событиях я не помню. На улицах пусто. Стреляют то далеко, то близко и даже перед самым домом (ясно вижу одного офицера, стрелявшего из-за угла Никольского переулка вдоль по Сивцеву Вражку). Иной раз стреляют из пушек, и один снаряд разрывается над крышей нашего дома. Все мои симпатии, конечно, на стороне юнкеров. Вижу в окно, как приезжает грузовик, уложенный по бортам тюками прессованного сена, а за ними несколько казаков. Я в восторге! Но проходит неделя, все затихает и наступает конец - сдавшихся юнкеров и офицеров ведут куда-то, народ возбужден. Постепенно вступаем в туман неведомого тогда, а теперь хорошо известного; и уже сразу течет кровь расстрелянных. Среди них старший Кожевников Горка, племянник дяди Бори.

                 Но жизнь менялась не резко, а шаг за шагом. Хорошо помню Крестный ход от всех московских церквей к Кремлю, после избрания Патриарха, которое состоялось фактически одновременно с Октябрьским переворотом. Шли с хоругвями, которые несли рослые сильные мужчины, с песнопениями. Мы, прислуживающие мальчики, тоже шли в стихарях. Шла масса народа. Но Кремль был заперт, и туда большевики не пускали. Все собрались на Красной площади перед Никольскими и Спасскими воротами, и там служили молебны, а с кремлевских стен  хорошо помню, нас в бинокли рассматривали большевики. Красное полотнище перед иконой на воротах было разодрано говорили, что оно чудесным образом сгорело.

               Я поступил в смешанную гимназию Репманн, в первый класс, потому что отсталый. Каждый день, во время большой перемены, дети московской интеллигенции устраивали побоища (не слишком грозные и кровавые) между «юнкерами» и «большевиками». В те годы я дружил с Миней Богословским, который был немного младше меня. Богословские жили в Денежном переулке, и известный в Москве профессор-историк ходил по Сивцеву Вражку, всегда прямой, отвлеченный. Мне казалось, что он непрестанно думает о Петре Великом (я знал, он занимается этой эпохой), и, может быть, так оно и было. Дружили мы оба и с Гершензонами, жившими в Никольском переулке возле дома моего крестного Котляревского. Нередко видел я там известного Гершензона-отца, всегда небрежно одетого, всего заросшего чернейшей бородой тоже витающего мыслью где-то в облаках. Да, конечно, огромное количество высокообразованных людей в Москве усиленно мыслило, и думали они обширно и глубоко... А жизнь текла мимо них, как огромная мощная река в ледоход. Они же стояли, задумчиво опершись о парапет, и созерцали стихию, ждали... Чего? Всего того, что должно было произойти потом...

               Но гражданский долг повелевает в некоторые решающие моменты истории перейти быстро от раздумья к действию, в данном случае, во время уличных боев на баррикадах. В русском же человеке существовало сознание военного долга, а сознания гражданского не было или оно было слабо и искажено. И все эти образованные интеллигенты обратились тогда в обывателей, забились в щели и пассивно ожидали... В этом пассивности можно усмотреть корни малодушия, предопределившие и судьбу и в тот трагический час, и в дальнейшем. Это тем более так, что революция их дитя! Конечно, такие мысли не могли прийти в голову одиннадцатилетнему мальчику, которым я был; но душой я чувствовал неладное, и это ощущение не ложно сейчас извлек из глубин... Кончался 1917 год, кончалась «бескровная» и начиналась кровавая, голодная, холодная революция, но не сразу, поначалу только облизываясь на кровь.

                Из Петрограда приехал отец и сдал Добужу местным властям. Не прошло много времени, как все хозяйство без хозяина пришло в упадок, и было частично разграблено (чтобы не попало в руки другим!). Васильевскую же усадьбу, которую дядя Боря получил, как родовую, после смерти дяди Алексея Александровича, разграбили и сожгли после Октябрьской крестьяне своей же деревни (на подводах приехали мужики из дальнего села) по той же причине чтобы не попало в руки чужим. Вообще, как я потом слышал, Октябрьская революция в центральных областях России происходила в городах при пассивном неучастии горожан. Большевики брали власть из рук едва ее державших или вовсе бросивших. Обычно клеймят незаконно захватывающих власть, но велика ответственность тех, кто слабо держит и не отстаивает, не защищает законную власть в самые жгучие моменты истории. А сдается мне, что народ, инстинктивно чувствовавший, что подступают страшные годы, все это переходное время, от Февраля до Октября, как бы ожидал новой власти, и не было «бунта бессмысленного и беспощадного», о котором говорил Пушкин» [Угримов, с. 448–450] .

            Эхо революционных событий, затерявшееся  среди судакских холмов, всё же оставило неизгладимый след в детских душах. Для всех переживших летний сезон в Судаке детей, это место остаётся в памяти своеобразным перекрёстком, на котором совершается выбор – созерцать или действовать. Прекрасные маки над морем или восстание против несправедливости, каждый нашёл свой камешек на судакском берегу. Для 9-летней девочки, которая впоследствии станет искусствоведом, специалистом по Рубенсу и Дюреру важнее оказалось  зрелище пляжной жизни: «Я впервые увидела тогда курортную публику и глазела на нее во все глаза. Помню, что особенно поражала мое воображение одна толстая барыня, которая каждый день ложилась на одном и том же месте, на границе мужского и женского пляжей, голая, в чёрных чулках и под зеленым зонтиком».  В то же время будущий активный организатор французского Сопротивления и восстания в шахтах Воркуты, 11-летний Шуша, бунтовал против диктата гувернантки. культуры. Автобиографическая и историческая память проникают друг в друга. Шпенглер связывает ландшафт с его индивидуальным выражением в душе человека. Проходя и пребывая в разных местах, мы «собираем» ландшафт собственной биографии. В концепции культурной памяти зафиксирована непременная топологичность наших воспоминаний и самого пространства памяти. Я. Ассман подчеркивает важность топосов для формирования идентичности социальной группы: «Эта тенденция к локализации проявляется во всех типах общностей. Любая сплачивающаяся группа стремится создать и обеспечить за собой места, которые являются для нее не только сценой совместной деятельности, но и символами ее идентичности, а также опорными пунктами воспоминания» [Ассман, с. 40]. Важной частью российского культурного ландшафта уже в ХIX в. становится Крым. Наделение ландшафта качествами культурного феномена, закрепление его в памяти культуры происходит на уровне биографии, в биографическом ландшафте. Мифические по своей образности и смыслу события кодированы в крымских сюжетах русской литературы. Переживание восприятия крымских ландшафтов происходит у носителей русской культуры как погружение в глубины индивидуальной или коллективной памяти. При этом содержание коллективной памяти актуализируется без индивидуального намерения, пусковым механизмом служит сходство эмоций, вызываемых ландшафтом. Однако актуализируясь, они становятся интенциональным объектом сознания. В юнговском подходе к пониманию Эго в контексте представлений о происхождении сознания, можно предположить, что эти интенциональные объекты становятся зёрнами кристаллизации Эго. Феноменология ландшафта обеспечивает обусловленность восприятия мира из точки местоположения Эго. Эта направленность сопряжена с моментами самоконституирования и конституирования. Феноменология ландшафта определяет стратегию становления биографии. И, если описывать Судак в биографической карте, его можно сопоставить с неким сосудом, где нормальные условия превращают раствор в насыщенный, в котором и начинается кристаллизация.

Литература

Ассман, А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика / Алейда Ассман; пер. с нем. Бориса Хлебникова. — М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Безчинский А. Путеводитель по Крыму. Москва, Тов-ва И.Н.Кушнеревъ и К, 1904.

Боссалини Путеводитель для Феодосии и окрестностей. Сезон 1914 г. Второй год издания.

Гейман В.Д. Спутник приезжего. Справочник-путеводитель по Феодосии и окрестностям. Феодосия, Типография Натковича и Виниковича, 1911.

Гершензон –Чегодаева Н.М. Первые шаги жизненного пути(воспоминания дочери Михаила Гершензона). —М. 2000

Крым. Путеводитель. [В 2 ч.] Ч. 1–2 / под ред. К.Ю. Бумбера, Л.С. Вагина, Н.Н. Клепинина и В.В. Соколова. Симферополь: Тип. Тавр. Губ. Земства, 1914.

Москвич Г. Иллюстрированный практический путеводитель по Крыму. 20-е изд. Одесса, Типография и стереотипня И. Копельмана, 1910.

Спендиарова М.А. Летопись жизни и творчества А.А. Спендиарова. — Ереван, 1975

Тимиргазин А.Д. Судак. Хроника российского периода (1783-1917). Симферополь, СГТ, 2015.

Угримов А. А. Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту / сост., предисл. и коммент. Т. А. Угримовой. – М. : Изд-во «RA», 2004. – 720 с. : портр., ил.



Категории статей